Они пережили каторжные работы в Германии и нечеловеческие условия в концлагерях, спасались от голода, холода и прицелов вражеских автоматов, чтобы спустя восемь десятилетий рассказать правду о страшных 1940-х и помочь восстановить справедливость. Воспоминания детей войны, которые сейчас проходят свидетелями по уголовному делу о геноциде населения Беларуси в годы Великой Отечественной.
СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ БЕЛТА И МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ
СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ БЕЛТА И ГЕНЕРАЛЬНОЙ ПРОКУРАТУРЫ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ
«Жила я тогда в Украине, куда родители переехали из России. Нас было трое детей. Когда началась война, я окончила семь классов. Немцы назначили старосту и приказали организовывать молодежь в Германию. Сразу записывали добровольно тех, кто сам захотел поехать, заработать и увидеть хорошую жизнь. Позже стали вылавливать молодежь и насильно отправлять».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Меня записал староста. Но мой отец вырыл яму, похожую на погреб, и прятал там нас с братом, который на два года меня младше. Помню, как сидели при свечке и в карты играли. Папа закрывал нас крышкой и сверху забрасывал навозом, чтобы собаки не учуяли запах.

Отец выходил дежурить на улицу. Как только услышит запах сигарет – значит, немцы идут, пора закрывать нас. Так мы и сидели там до 1943 года, иногда только днем выходили на улицу. А когда враг стал отступать, нам интересно стало, и мы вышли. Как раз в это время немцы с собаками окружили деревню, а отец не успел закрыть нас в яме. Выловили нас с собаками. Из двух деревень – 20 человек, даже беременную забрали. Отправили на станцию Користовка, погрузили в товарные вагоны и отправили на Запад. Помню, что сверху люки были закручены колючей проволокой. Довезли да станции Знаменка, это в 35 километрах от Користовки. Двери открыли, но выпускали только под присмотром. Мы с подругой хотели сесть на обратный поезд, но не получилось: от собаки далеко не уйдешь.
Простояли мы где-то с час, а потом снова отправились в путь. И уже до самого Перемышля нас не открывали. А там всех выгрузили, дали лопаты в руки и заставили грузить на платформы шлак. Я не помню, сколько месяцев там пробыли. Жили все вместе в путевой казарме. Готовили сами, что придется. В Германии нас кормили в основном брюквой. Я до сих про не могу на нее смотреть и не переношу запах. Хлеба давали по 200 грамм.

Надзирателями были два немца: старик-отец и сын-инвалид. Оружия я не видела, а вот плетки были. Стоило разогнуться и заговорить – тут же получали по плечам. Так что старались не останавливаться. Бомбежки были сильнейшие. Однажды прилетели самолеты и стали так бомбить, что уничтожили и станцию, и нашу казарму. Мы успели спрятаться в канаве неподалеку. После этого нас вывезли в Кассель. Поселили в деревянные бараки. Их было несколько в ряд – отдельно для женщин и мужчин. Заполнены они были под завязку. Утром приходил немец, забирал пять – десять человек и выводил на работу. Кто-то убирал у начальников в квартирах, иногда приводили в порядок город после бомбежки».
значок с надписью
«ОСТ»
Так немцы понимали, что мы русские
«Также мы убирали большое бомбоубежище. В нем на первом этаже жили бездомные немцы. На втором было награбленное добро из оккупированных стран. Помню очень красивые картины. Второй этаж очень часто мыли, вытирали пыль. И все делали под наблюдением гестаповцев. Они, видимо, охраняли все это богатство.

Во время бомбежек деревянные бараки часто горели. А рядом с ними находился разрушенный дом, в котором вход в подвал был свободен. Поэтому как только начинали лететь бомбы, мы прятались в этот подвал. Наутро приходили наши начальники и забирали на работу».
«В бараках были только тазики. Из одежды – черный рабочий костюм да ботинки на деревянной подошве. А на груди – значок с надписью «ОСТ». Так немцы понимали, что мы русские. Были там и французы, и чехи, но с русскими обращались хуже всего.
Когда вернулась домой, родители рассказывали, что и яйца собрали, и масло, чтоб выкупить меня у немцев. Отправили все это с мужем старшей сестры. Немцы подачки забрали, но меня не отпустили. Так он и вернулся ни с чем».
«Немцы приехали в Мотоль в 1941-м году. Окружили со всех сторон, ездили по дворам и кричали, чтоб люди собирали все драгоценные вещи, а потом и сами собирались в Германию. Завезли нас на площадь в Иваново, на железную дорогу. Подогнали товарный вагон, погрузили, закрыли проволокой. Открыли только в Бресте. Одна женщина сумела выбраться: пролезла под вагоном и неделю шла домой. А вся ее семья была вывезена».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Из Бреста мы заехали в Граево, нас выгрузили на площади и устроили баню. Всех развели в две комнаты. Сестра с другими женщинами ушла, вернулись они уже подстриженные, и голова у каждой была чем-то намазана. В бочках, в которых мылись, были опилки. Они застревали в волосах, и потом мы долго не могли от них избавиться. Обмывались во второй, в третьей комнатах. Мы же никогда в баню с родителями не ходили, не видели их до этого голыми. И нам так неудобно было. К главному по бане мы заходили в фартуках, а когда выходили – передавали их тем, кто еще там не был.
После нас везли в фургонах. Много людей было: и из Гомельской области, и из Винницкой. Из Мотоля была семья. Ехали километров 20, пока не увидели панский дом. Большая территория вся засеяна: росли и картошка, и рожь. Я ходила на работу в поле. Помню, посадят меня на вожжи и кричат: направо, налево. Однажды упала с лошади и сильно повредила ногу. Думала, ходить уже не буду, но поправилась. Вместе с нами были брат и сестра из Венгрии. Им давали хороший паек и работу».
«Как-то раз мы пошли копать картошку, как вдруг увидели листовки, которые летели с неба. Немцы прибежали и тут же стали отбирать их у нас. На листовках было нарисовано яблоко, а рядом подпись: как быстро упало это яблоко, так быстро падет и фронт. Мы же радио не слушали, ничего не знали о том, что происходило».
«Накануне Троицы приехали немцы и стали сгонять всех людей в одно место. Всю нашу семью – родителей, меня, сестру и брата – отвезли в другую деревню. Брату удалось сбежать, а нас повезли на поезде в Германию».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Помню, дали хлеб с укропом и заставили мыться. А потом приехал немецкий пан и забрал нас к себе. Пробыли мы там два с половиной года. Кормили как попало. Мы были детьми, но нас все равно заставляли работать. Осенью и весной собирали камни, копали картошку, трудились в поле. Родители работали и зимой. Отца не раз били.
Однажды ему сказали, что в соседней деревне живут наши соседи, тоже из Мотоля. Он пошел к ним, а его посадили в подвал и избили.

Потом к нам пригнали много пленных и закрыли их в бараке. Они там сидели голодными. Одних вели под руки, тех, кто не мог идти самостоятельно, несли».
«В Германии мы находились в городе Пархим в лагере за колючей проволокой. Жили в бараках с деревянными двухъ­ярусными кроватями. Я был маленький тогда, а вот родителей постоянно уводили на работу. Хорошо помню, что мы всегда были голодными, болели».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Выходить никуда нельзя было, везде стояла охрана. Если что-то не то сделал или не туда ступил, не выполнял распорядок, надзиратели били, наказывали разными способами, издевались. Иногда приходила комиссия, которая проверяла детей. Если кто-то из нас болел, его сразу забирали.
И больше они в лагерь не возвращались – таких детей убивали. Помню случай, когда мой младший брат Дмитрий заболел корью. Мама знала, что идет проверка – люди сообщали об этом друг другу. Поэтому она, чтобы спасти сына, положила его на кровать и накрыла с головой. Если бы его нашли – забрали бы».
«Я была в Витебске в лагере. Видела людей из нашей деревни, которые сидели за проволокой. А мы, молодежь, сидели отдельно. Нам на двоих давали буханочку хлеба на неделю. Помню, как женщине, которая ребеночка держала на руках, осколок пули попал в руку. Ей оторвало палец, а ребенок умер».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Приехали немцы с автоматами и наставили их на нас. Обутых, босых – гнали всех. Отвели в лагерь, который был рядом, а потом на поезде отправили в Варшаву и в Эслинген. Кормили мало: давали тарелку шпината, стакан чая и 150 граммов хлеба. Работали на авиационном заводе с шести утра до шести вечера. Хоть я была маленькой, но тоже трудилась. Один раз некачественно сделала свою часть работы, так меня немка прутом ударила по голове. Кожа разлезлась – и я сразу со стула под машину упала».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«В концлагерь я попала в 1943 году. Нас немцы погрузили в вагоны для скота и привезли на станцию Лесная. Отсюда отправили в шталаг №337. Мне было четыре года, поэтому я не знаю всех деталей. Но самое главное я запомнила очень хорошо. Это страх!».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Вокруг собаки, никто не может убежать, есть и пить нечего. Мы не мылись, жили в аду. Маленькие дети кричали, плакали, не понимали, что происходит. Много было малышей, которых немцы расстреливали, не выдерживая детского плача. Родители старались прикрыть нас, отвлечь. Это было такое испытание!

Нас пригнали в лагерь, чтобы издеваться над нами. А сколько в овраге было военнопленных! После них туда поместили нас. Овраг дышал душами мертвых. Я, когда подросла, шла вдоль этого оврага и даже тогда видела человеческие кости».
«Сначала мы прошли комиссию, а потом нас погрузили в товарные вагоны. Дорогу, по которой ехали, охраняли солдаты. Когда мы прибыли на место, нас снова проверили, чтоб вшей не было. А после приехали хозяева и отбирали нас на работы».
Скриншот из видео, предоставленного Генеральной прокуратурой
«Я обрывала лен у дороги, помогала на кухне. С нами трудилась эстонка. Помню, как жена пана отправила ее рвать вишни. Забираться приходилось высоко, ее видно не было, поэтому хозяйка заставляла женщину свистеть, чтобы она не смогла съесть ягоду. Была и девочка из Украины. Она все время плакала и не знала, что в поле делать. Так моя мама возле себя ее держала и учила. Еду нам давали, был даже хлеб. Но так хотелось картошки, хотя бы очистку».
– Алесь Мікалаевіч, чаму пра Скобраўку загаварылі адносна нядаўна?

– Маўчанне было і ў дачыненні да некаторых іншых дзіцячых канцлагераў. Лагер у Скобраўцы быў сфарміраваны незадоўга да вызвалення Беларусі ад нямецка-фашысцкіх захопнікаў. Адсутнічаў паўнавартасны масіў дакументаў. Многія дзеці пасля вызвалення Мар'інай Горкі, Скобраўкі проста разбегліся, шукаючы дом, прытулак. Шмат хто з іх нават адрас сваіх пакут у памяці не ўтрымаў. А пазней пра тое, што былі ў лагеры, многім прызнавацца было боязна. Так, прынамсі, пісалі ў газету «СБ. Беларусь сегодня» (я тады там працаваў) пасля публікацыі пра Скобраўку былыя вязні, якія толькі параўнальна нядаўна пайшлі з жыцця.

Ці не ўпершыню тэма дзіцячага канцлагера ў Скобраўцы была закранута ва ўспамінах партызанскага камандзіра Паўла Вараб'ёва, які ваяваў з фашыстамі на Пухавіччыне. Ваенны юрыст, які служыў у пасляваенныя гады на Ціхаакіянскім флоце, ён меў настойлівы характар у высвятленні ісціны і, магчыма, у другой сваёй кнізе (першая – «Імя Камсамола» – выйшла ў выдавецтве «Беларусь» двойчы), якая так і засталася ў рукапісе, сведчанняў у дачыненні да скобраўскай тэмы было шмат болей… Мне давялося сустракацца з Паўлам Сяргеевічам у 1985 годзе і некалькі гадоў я з ім ліставаўся, шкадую, што, распытваючы ў партызана пра другія моманты яго біяграфіі, я неяк абышоў тэму Скобраўкі.

– Чаму ў акце пра Скобраўку, які склалі ў 1944 годзе, хапае нестыковак, недакладнасцей?

– Мне цяжка гаварыць пра тое, наколькі сапраўдным быў акт, які аформілі па свежых слядах скобраўскай трагедыі яшчэ ў час вайны. Але навідавоку тое, што ўсю карціну трагедыйных, драматычных падзей ён не адлюстроўваў…

Мяркую, што на месцы лагера павінен быць помнік. Генацыд народа Беларусі, жаданне фашыстаў знішчыць наш славянскі генафонд, раструшчыць наш маральны, наш гістарычны код выяўляўся ў самых розных праявах. Не памятаць гэтага, не перадаваць памяць пра драматычныя выпрабаванні нашых гераічных прашчураў – шлях да духоўнай і фізічнай гібелі.